В главе “Ки тиса” приводится указание касательно “медного сосуда для омовения”, в дальнейшему именуемого просто “киором” (Шмот, 30:17-21). В рамках заповеди о помазании храмовой утвари (там же, 26) киор упоминается в одном ряду с прочей храмовой утварью и включен в число наделенного статусом “святая святых” (“И освяти их, и будут они святыней великой; все, что коснется их, будет свято”, 30:29). И Рамбам (Мишне Тора, Законы Храма, 1:5-6) причисляет киор к числу объектов, составляющих главную часть Святилища.

С другой стороны, всё прочее, входящее в тот же список (“Шатер собрания и Ковчег Свидетельства; и стол, и все его принадлежности, и светильник, и его принадлежности, и жертвенник воскурения; и жертвенник всесожжения, и все его принадлежности”, 30:26-28) упоминается в главе “Трума” (а золотой жертвенник, на котором совершались воскурения – в главе “Тецаве”, отдельно от остальной утвари, чтобы, как объясняют Рамбан, Сфорно и др., подчеркнуть: исключительная цель воскурений – выражение поклонения пред Всевышним и т.д.). Киор же впервые упоминается только в “Ки тиса”. Спрашивается: почему?

Некоторые комментаторы Писания (Сфорно, Хизкуни) предлагают этому следующее объяснение: киор не является “самостоятельным” элементом храмовой утвари. Он лишь приспособление, позволяющее коэнам подобающим образом подготовиться к служению, совершая омовение рук и ног “при входе своем в шатер собрания” или “приступая к жертвеннику, чтобы служить, воскурить огнепалимую жертву Господу” (Шмот, 30:20).

Есть еще одно принципиальное отличие киора от прочей храмовой утвари, являющейся “святая святых”, помимо “месторасположения” в тексте Писания. И оно касается месторасположения (на это раз – без кавычек) киора в Святилище. В отличие от прочей утвари, находящейся в части Храма, именуемой “Шатром собрания” (Оэль моэд).

Даже о размещении жертвенника во внутреннем дворе, сказано: “И помести жертвенник всесожжения пред входом в скинию шатра собрания” ((Шмот, 40:6) ). И Моше, естественно, так и поступил: “А жертвенник всесожжения поставил он у входа в скинию шатра собрания” (40:29).

О киоре же сказано: “И поставь его между шатром собрания и жертвенником” (Шмот, 30:18). И Раши (там) поясняет: “Это жертвенник всесожжения, о котором написано: “Перед входом в скинию шатра собрания”. Сосуд для омовения был несколько смещен в сторону и стоял против свободного пространства между жертвенником и скинией, не отделяя их друг от друга, ибо сказано: “И жертвенник всесожжения поставил при входе в скинию”, то есть перед Шатром собрания находится жертвенник, но не сосуд для омовения. Как же? Он был несколько смещен к югу. Так сказано в трактате 3евaxuм (59а)”.

Т. о., несмотря на то, что, согласно одному из мнений в Талмуде (см. т. Келим, 1:9, мнение рабби Йоси), в пространстве между внешним двором и жертвенником было запрещено находиться без предварительного освящения (посредством омовения) рук и ног, доступ к киору был дозволен. С тем, чтобы омыть руки и ноги, соответственно. Иными словами, к киору, стоящему во внешней части двора, коэнам можно было пройти только для того, чтобы совершить омовение, позволяющее находиться (оставаться) во дворе.

То, что киор служит для освящения рук и ног коэнов, чтобы те, в принципе, могли приступить к храмовому служению, находит свое выражение не только в том, в какой части святилища он был установлен, но и в его объеме. Из сказанного в стихе: “И омывали из него Моше и Аарон и его сыны свои руки и свои ноги” (Шмот, 40:31), – Талмуд (Звахим, 19б) выводит, что киор должен быть в состоянии содержать объем воды, необходимый для освящения рук и ног четырех коэнов. Иначе он не пригоден для использования в качестве Храмового киора.

Четыре – потому, что сказано “Моше и Аарон и его сыновья”. Раши (там) подчеркивает: “оставшиеся сыновья”, т. е. Элазар и Итамар. Правда, Надав и Авиу на тот момент были еще живы, но, как объясняют некоторые комментаторы Талмуда, они как раз из-за того и погибли, что не омывали руки ноги, перед тем, как приступить к служению (по другому мнению, на описываемый момент Надав и Авиу были уже обречены, поэтому были ни в счет). Что касается Пинхаса – по ряду мнений (в том числе мнению Раши в комментарии к Пятикнижию), он на тот момент еще не был коэном.

Остается вопрос с Моше. Ведь известно, что Моше (в одиночку) совершал служение только в первые семь дней освящения Святилища, а на восьмой вступило в силу коэнство Аарона и его потомков, а Моше уже больше не коэнствовал (см. Звахим, 102б). Конечно, есть и альтернативные версии: куда без них в иудаизме? Но эта, как ни крути, консенсусная. И если взять ее за основу, то не было ситуации, когда бы одновременно коэнское служение осуществляли и Моше, и Аарон и двое сыновей Аарона.

Зачем же, спрашивается, устанавливать вечные параметры киора, исходя из нужд бригады, которой никогда не существовало? Не было в истории коэнской смены, состоящей из Моше, Аарона, Элазара и Итамара. Так почему в киоре непременно должно хватать воды для омовения руки и ног этих четверых?

Можно предложить следующий ответ на заданный вопрос: семь дней освящения, на протяжении которых коэнскую работу делал Моше, были необходимой (заповеданной!) подготовкой к последующему (вечному, до скончания времен) коэнскому служению Аарона и его потомков. И киор, по своему функциональному предназначению, служит подготовке (освящению) к служению. Поскольку на протяжении восьми дней освящения в служении участвовало четверо (Моше – в первые семь дней. Аарон, Элазар и Итамар – в восьмой), то и в киоре должно доставать воды для нужд всех четверых.

Получается парадоксальная штука. С одной стороны, киор служит “всего лишь” для подготовки к совершению храмового служения, не являющегося непосредственной частью оного. А с другой стороны, именно в его устройстве мы находим намек на причастность к коэнскому служению Моше. Наравне с прочими коэнами, а в некоторых аспектах – и даже на болеее высоком уровне, чем их.

Эта двойственность статуса киора находит свое выражение и в том, что тот сделан “из зеркал женщин, собиравшихся у входа в Шатер” (Шмот, 38:8). И Раши там поясняет: “У дочерей Израиля были медные зеркала, в которые они смотрели, когда украшали себя. И даже это они не колеблясь принесли в доброхотный дар для скинии. У Моше они вызвали отвращение тем, что изготовлены в угоду дурному побуждению. Сказал ему Святой, благословен Он: “Возьми! Ибо они Мне милее, чем все другие приношения””.

Итак, с одной стороны, киор был сделан из меди зеркал, вызывавших у Моше, несмотря на всю его любовь к сынам и дочерям Израиля, отвращение (“тем, что изготовлены они в угоду дурному побуждению”). Настолько, что они не упоминаются в числе прочих приношений на возведение святилища. Н, с другой стороны, именно о медных зеркалах сказано Всевышним: “Ибо они Мне милее, чем все другие приношения”.

Объяснение этой двойственности связанно с тем, что идея заповеди “И сделают Мне Святилище” (Шмот, 25:8) заключается в том, что благодаря тому, что из тринадцати (вариант: из пятнадцати) материальных веществ создается Святилище, Всевышний будет “пребывать среди нас”. И это в свою очередь приводит тому, что достигается цель сотворения мироздания – создание “жилища Всевышнего в нижних мирах”. А поскольку под “нижними мирами” подразумеваются самые нижние, ниже которых нет, то само собой разумеется, что есть необходимость в освящении и во включении в структуру Святилища того, что “изготовлено в угоду дурному началу” и служит (служило) ему.

Почему же тогда Моше испытывал к ним отвращение?

Потому что Моше, пророк пророков, видел и пытался сделать видимым для других сущность Б-жественного. То же, что является порождением дурного начала и получает жизненность от него, даже будучи освященным, продолжает эту сущность скрывать (подобно тому, как стекло, покрытое даже тончайшим слоем иного материала, то бишь превратившись в зеркало, не позволяет увидеть сквозь себя сам предмет, но лишь отражение того, что находится перед ним).

Да, у отраженного света есть свои преимущества перед светом непосредственно излучаемым источником. Он может быть более возвышенным в тех или иных аспектах. В том смысле, скажем, как искреннее раскаяние о совершенном преступлении возвышеннее исходно праведного поведения. Понятно, что эта “возвышенность” и превосходство – весьма относительны. И по большому счету остаются лишь подобием праведности, в отличие от самой праведности.

Вот Моше и не хотел, чтобы “буду обитать в них” носило характер опосредованного проявления Б-жественного. Ему хотелось, в соответствии со своей собственной духовной природой, непосредственного раскрытия Б-жественного в мире. Поэтому мысль о том, что скиния будет включать в себя “изготовленное в угоду дурному побуждению”, была ему отвратительна. Но поскольку конечная цель – все-таки “жилище в нижних мирах”, без привлечения (вознесения) “изготовленного в угоду дурному побуждению” – никак. И Моше переборол свое отвращение.

Сказал ему Святой, благословен Он: “Возьми! Ибо они Мне милее, чем все другие приношения”. В глазах Небес преодоление себя (в нашем печальном случае это автоматически означает “преодоление дурного начала”) во имя служения Всевышнему является высшей ценностью. И именно наличие дурного начала, дурного побуждения, делает возможным преодоление оного и принятия на себя ярма Небес. Благодаря чему достигается полнота превращения мироздания (включая низшие миры) в “жилище для Всевышнего”.

Как зеркала, из которых был сделан киор, с одной стороны, “внушали отвращение тем, что изготовлены они в угоду дурному побуждению”, а с другой, Всевышнему “они милее, чем все другие приношения”, так и сам сделанный из них киор, с одной стороны, служит только для приготовлений для служения (и в этом отношении настолько ниже остальной храмовой утвари, что не заслуживает упоминания наравне с ней в главе “Трума”), но с другой, обладает в глазах Небес большей ценностью, чем утварь, посредством которой совершается непосредственно служение. Ибо омовение, очищение символизирует (является материальным аналогом) превращение противного святости в святость, принятие на себя ярма Небес и т. д.

И поэтому личность Моше связана именно с киором. Моше является идеальным примером полного самоотречения во имя Небес. И безоговорочного принятия на себя ига служения Всевышнему.

И также киор, как мы помним, символизирует Аарона и двух его сыновей. Проще говоря, коэнов. Тех, чье предназначение, чья природа связаны с тотальной отдачей служению Всевышнему. Служением, свершающемся в Храме, вдали от посторонних взглядов. Что символизирует сущностность, “глубинность” уровня служения.

Вот-вот должен прийти Машиах. Будет наконец отстроен Храм. И все мы получим возможность (пусть издалека, из-за угла) полюбоваться киором. Это будет гигантская махина, вмещающая такое количество воды, что хватит на омовение всех конечностей всех коэнов в мире и еще останется. И много еще чего изменится к лучшему до неузнаваемости. А к худшему не изменится ничего.

 

© Author

Die Rechte am Inhalt dieser Seite liegen beim Autor, Verleger und/oder Chabad.org und werden von unserem Content-Partner, Chabad.org produziert. Wenn Ihnen dieser Artikel gefallen hat, können Sie ihn gerne weiter verbreiten, indem Sie keinen Teil des Artikels editieren, nichts hinzufügen oder Teile herauslöschen. Nennen Sie den Autor des Artikels bzw. wenn dieser nicht genannt ist, ersetzen Sie es durch de.chabad.org. Sollten Sie den Artikel in einer Zeitschrift, in einem Buch oder in einer Webseite weiterverbreiten wollen, dann schreiben Sie uns vorher eine E-Mail an permissions@chabad.org.